Завтра не наступит никогда (на завтрашнем пожарище)

Автор: Birger, Trudy

Издательство: Limbus Pres

 

Количество: 

Таки хочу!

Цена:$US2.35  $US4.70

Стоимость в других валютах

$US2.35
2.02EUR
CDN$3.03
136.68руб.
8.25₪
63.12грн.

В наличии на этом складе: 19 шт.

Наличие на других складах:
0
0
0

Номер по каталогу: 12288000
Год издания: 2001
Cтраниц: 224
ISBN: 5-8370-0158-1
Вес: 0.15 kgs
Переводчик: Тублин, Валентин
Язык: русский
Обложка: мягкая
Формат: 11x1x18

 

Посетители, которые заказывают этот товар, также выбирают

 

Описание

Эта книга — рассказ о трагической судьбе еврейской девочки, пережившей во время войны все ужасы Ковенского гетто, подневольного труда и нацистского лагеря смерти Штуттгоф. Маленькая Труди чудом избежала смерти в печи крематория и выжила только благодаря своему мужеству, самоотверженности, изобретательности, неиссякающей надежде и любви к матери. Нацисты отняли у нее дом, детство, возможность учиться. Ребенок из очень благополучной еврейской семьи в одно мгновение оказался за колючей проволокой под дулами ружей, ей пришлось выполнять самую черную работу, которую только могли придумать ее мучители; от голода и лишений она потеряла возможность расти и развиваться, у нее отняли отца и всех родственников. Любая история узника лагеря смерти, избежавшего гибели, выглядит фантастической, потому что нацисты никому не оставляли никаких шансов, чудовищная машина уничтожения работала безотказно, и свидетелей почти не осталось. Вот почему книга Труди Биргер, лично прошедшей все круги нацистского ада, это прежде всего воспоминания очевидца трагедии еврейского народа, свидетеля преступлений против него. Это обличительная книга, состоящая из достоверных фактов. И еще это книга о подвиге маленькой девочки, которая спаслась сама и спасла свою маму, о том, как в нечеловеческих условиях ей удавалось сохранять присутствие духа и человеческое достоинство. Разумеется, ей сопутствовала удача, но удача приходит только к сильным и целеустремленным людям.

Труди Биргер родилась в Германии, во Франкфурте, в 1927 году. После прихода к власти нацистов ее семья вынуждена бежать из Германии в свободный город Мемель, теперь это литовская Клайпеда; в 1938 году они переехали в Ковно (теперь Каунас). Они счастливо, как им казалось, избежали депортации в Сибирь при Советах и, после того как немецкие войска в 1941 году оккупировали Прибалтику, оказались в Каунасском гетто. В 1944 году, после ликвидации гетто, Труди с матерью попали в Штуттгофский концентрационный лагерь, оттуда в рабочий лагерь под Торунь и снова в Штуттгоф. Весной 1945 года в Балтийском море англичане перехватили немецкие суда, на которых нацисты пытались вывезти заключенных. После освобождения Труди с мужем Зеевом и матерью некоторое время скитались по Германии, а потом нелегально выехали в Палестину. Сейчас Труди Биргер живет в Иерусалиме и активно занимается благотворительной деятельностью.

Джефри М. Грин, соавтор Труди Биргер, родился в Нью-Йорке, закончил филологический факультет Принстонского университета, получил степень доктора филологии в Гарварде и уехал с женой в Израиль. С 1973 года работает переводчиком. Кроме этого занимается художественным переводом (перевел несколько романов Аарона Аппельфельда), пишет прозу.
 

Содержание

 
Завтра не наступит никогда
Посвящение
Предисловие к русскому изданию
1. Вдвоем с матерью
2. От ледяного погреба к мосту
3. Загнанные в гетто
4. От трудового лагеря до крематория
5. От лагерного госпиталя до горящего судна
6. Освобождение
7. Нормальная жизнь

Фрагмент из книги: 

5. От лагерного госпиталя до горящего судна
Комендант лагеря спросил имя моей матери. Ничто в его лице не выдало его намерений. Я назвала, и он, повернувшись кругом, важно удалился в свою канцелярию. Оттуда тотчас же вышел капо с бумажкой в руке и отправился на поиски. Я помнила день, когда мы впервые прибыли в Штуттгоф из Ковенского гетто, как я бегала, пытаясь отыскать мою маму, как нашла ее в самый последний момент совершенно случайно, я, ее родная дочь. Как же капо, который мою маму и в глаза никогда не видел, разыщет ее среди одинаково наголо остриженных женщин, ожидающих свою очередь в крематорий?
Нога по-прежнему болела невыносимо, но так или иначе, сейчас я была отмыта от грязи и одета. Мягкая, теплая ночная рубашка казалась просто восхитительной после грязных лохмотьев, в которых я работала и спала месяц за месяцем в трудовом лагере. Два санитара несли меня на носилках, как принцессу, через толпу несчастных женщин. Где-то среди этих обреченных была моя мать. В прошлый раз, когда нас разлучили, она попыталась повеситься. Что она делает сейчас?
Ей повезло: она оказалась среди женщин из Ковно. Они, усевшись под голыми деревьями, прямо на земле, утешали ее. Они говорили ей: «Труди больше нет. Никто еще не возвращался из крематория. Ты должна утешаться хотя бы тем, что ей уже не придется больше страдать. Теперь ты просто обязана выжить. Хотя бы во имя ее памяти».
Именно в этот момент меня проносили мимо этого места. Все они смотрели на мои носилки, но мать меня не узнавала. Да и как могла узнать? В последний раз она видела меня еле живой, голой, грязной, в куче дистрофиков, приговоренных к немедленной смерти в пламени крематория; а теперь перед ней была чистенькая, раскинувшаяся на носилках девушка, одетая в красную ночную рубашку. Нет, она никак не могла быть ее дочерью, у нее просто не хватило воображения это представить. Значит, у нее начались галлюцинации. Ей же только что говорили, что из крематория не возвращаются. И все-таки это была я. Я закричала что было сил:
— Мама! Мама!
Санитары остановились. Мама услышала и закричала в ответ:
— Труди! Это ты? Ты живая?
Это было бесподобно. Случилось то, о чем она даже не могла мечтать: я вернулась к ней, я была жива. Она видела меня и не могла поверить. Я поспешила ей все объяснить:
— Жива, жива! Меня не убили!
Мама бросилась ко мне сквозь толпу. Я потянулась навстречу, и наши руки соединились. Наши руки и наши сердца. Капо, который должен был отыскать маму, ткнул в нее пальцем и приказал:
— Эту тоже в госпиталь!
И мама пошла за моими носилками.
На пороге госпиталя капо передал приказ коменданта лагеря: «Немедленно произвести операцию на ноге». Медперсонал госпиталя состоял из литовских евреев. Доктором, который занялся моей раной, была женщина по фамилии Каплан. В Ковно она считалась одним из лучших хирургов и знала моего дядю Якоба и родителей моей мамы. Она нас узнала.
Каплан осмотрела меня и сказала, что такую ногу лучше, конечно, ампутировать, но она попытается спасти ее. А я больше всего боялась умереть от заражения крови и потому не понимала, зачем нужно с этой ногой возиться?
Она сказала, что сделает все, что сможет, но лагерный госпиталь, это было одно название: здесь была полная антисанитария, он был переполнен больными, не хватало ни инструментов, ни медикаментов, и даже в этих условиях евреям и неевреям предлагалось разное лечение.
Анестезия мне не полагалась. Я получила какое-то средство, которое только слегка заглушало боль. Доктор Каплан резала меня практически по живому, и от каждого прикосновения скальпеля я извивалась от боли. Мы обе стискивали зубы — я, чтобы не кричать, а она от того, что причиняла мне нечеловеческие страдания. В конце концов ей удалось вычистить и продезинфицировать мою огромную рану со всей возможной тщательностью, и Каплан распорядилась отправить меня в палату.
На следующий день я пришла в себя и смогла разглядеть то, что меня окружало. Все пациенты госпиталя спали на нарах обычно по четверо, но нам повезло — на нас лежал отблеск благосклонности коменданта лагеря — нам позволили занимать целые нары только вдвоем.
Разумеется, ни о каких простынях не было и речи, были только старые замызганные солдатские одеяла. Нас кормили, давали все тот же жиденький супчик из картофельной кожуры и кусок скверного хлеба, но зато нам не надо было работать. В трудовом лагере у меня не было сил с кем-то общаться, кроме матери, а здесь я подружилась с некоторыми из пациентов.
Спустя несколько дней после того как нас с мамой поместили в госпиталь, к нам палату вошел комендант лагеря и строго приказал мне подняться:
— Марш в контору! — сказал он и добавил, обращаясь к маме: — И тебе нечего валяться! Возьми швабру и вымой пол в коридоре!
Когда мама выбралась из-под одеяла и он увидел, что на ней вместо одежды грязные лохмотья, то тут же отдал приказ капо подобрать маме и мне рабочую одежду.
— Я не смогу дойти в контору, — сказала я. Действительно, за все время в госпитале я вставала всего несколько раз, чтобы сходить в уборную. Даже с помощью матери это мне давалось с огромным трудом — каждый шаг отзывался невыносимой болью. И потом, я не понимала, зачем мне нужно вставать.
— Вон из постели! — закричал комендант.
Мне ничего не оставалось, как повиноваться, я встала. Он увидел, что у меня всего один деревянный башмак, приказал капо выдать мне еще и ботинки и удалился со свитой.
Очень скоро капо принес нам с матерью вполне приличные платья и пару поношенных армейских ботинок. Мы немедленно переоделись. Натягивать тяжелые, жесткие башмаки на мою поврежденную ногу было для меня сущей пыткой, но я понимала, что должна это сделать.
Комендант снова ворвался в палату и заорал мне:
— Почему ты еще не в конторе?
— Я не могу идти…
— Беги бегом!
Против этого возразить было нечего. Я похромала в контору госпиталя так быстро, как могла, держась за стенку. Комендант шел следом за мной. Он усадил меня за стол и вручил список фамилий:
— Перепиши это. Если кто-нибудь спросит, что ты тут делаешь, отвечай: «Конторская работа».
В списке были имена умерших в этот день. Он был бесконечным. Сами умершие были сложены под окном в гигантский штабель, среди трупов я видела своих новых друзей, с которыми познакомилась здесь, в лагере.
Вскоре я поняла, почему комендант лагеря выгнал нас с мамой из палаты и заставил работать. Делегация высокопоставленных офицеров СС прибыла в Штуттгоф с инспекцией. В считанные минуты офицеры оказались в госпитале; глаза их не предвещали ничего хорошего. О них говорили, как о самых свирепых убийцах. Они были одеты в безупречные мундиры, пестревшие боевыми нашивками и медалями. На поясе у каждого зловеще висел кинжал, а в руках была офицерская трость. Черные кожаные ремни и высокие сапоги сверкали.
В госпитале для своего удовольствия эти господа офицеры провели молниеносную селекцию. Они заставляли больных женщин раздеваться и обнаженными прохаживаться перед ними, подобно моделям на подиуме дома модной одежды. Они внимательно осматривали их, отпуская мерзкие шуточки и решая, которая из них еще сгодится для работы или сексуальных забав. Им нравилось видеть женскую униженность. Всех, кто на их вкус оказывался слишком худенькой или хворенькой, отбраковывали: «В крематорий»-цедили они сквозь зубы.
Моя мать отскребала пол в то время, пока офицеры СС забавлялись в палатах, и ее сердце обливалось кровью: после этой селекции многим из них пришлось отправиться прямо в газовые камеры.
Они видели мою маму в коридоре с ведром и шваброй, отмывавшую пол так, как если бы это было ее повседневной работой (а у нее было достаточно сноровки, приобретенной в Ковенском военном госпитале), и не обратили на нее никакого внимания. Так же они отнеслись и ко мне, конторской мыши. Я не могла сама видеть того, что происходило в палатах; мне об этом рассказали позднее.
Когда эсэсовцы ушли, нам приказали вернуться в палату и отобрали рабочую одежду.
По лагерным правилам, в госпитале нельзя было находиться более недели. Тех, кто поправлялся за это время, отправляли назад, в трудовые лагеря, а остальных — в газовую камеру. По инструкции немцы обязаны были строго за этим следить и регулярно прореживать ряды больных женщин, но комендант сказал, что мы можем не волноваться, он всегда сумеет замаскировать нас под рабочих.
Одной операции на моей ноге оказалось недостаточно. Понадобилось снова вскрывать рану, чтобы выпустить гной. Сейчас я не понимаю, как можно было жить с такой одуряющей болью. Нога плохо слушалась, она оставалась скрюченной, и даже после войны я долго не могла распрямить ее до конца.
Кроме еженедельных селекций, немцы любили устраивать внезапные неплановые проверки. Мы знали об этом и выставляли дозорных, которые, когда видели, что нацисты идут к нам в палату, кричали: «Шесть!», и все успевали лечь на свои места и укрыться одеялами. Проверки выглядели так: врывались офицеры, крепкие, сытые, высокомерные и наглые, чисто и тепло одетые; они переходили от одного топчана к другому, приподнимая одеяла своими тростями, и бессовестно рассматривали нас. Мы пытались улыбаться им и вообще выглядеть довольными и веселыми, всем своим видом показывая, что с нами все в полном порядке. Это было необходимо, ведь они могли любую из нас по своему желанию отправить в газовую камеру.
Иногда я удивлялась, зачем немцы вообще заводили подобные госпитали для больных, когда основная их цель состояла в том, чтобы уничтожить как можно больше евреев? Зачем же им надо было лечить нас? Я нашла ответ: они это делали для того, чтобы еще больше увеличить наши страдания. Они хотели нас не просто убивать, а мучить, терзать, унижать. Мы могли судить об этом по их лицам — наши страдания доставляли им удовольствие. Они делали все, чтобы жизнь для нас была как можно более невыносимой. Я хочу, чтобы все помнили об их немыслимой жестокости. Лагеря смерти были не только местом, где уничтожали людей, где их просто убивали и сжигали, как мусор — это было место, где настоящие садисты давали выход своим самым жестоким и наиболее извращенным фантазиям.
Время от времени к нам в палату приходил какой-нибудь капо и занимался сексом с кем-нибудь из молоденьких заключенных. Они любили это делать открыто, бесстыдно, на виду у всех. Я, наблюдая все это, не вполне понимала, что собственно там происходит… Девушка обычно получала за свои услуги бутерброд или кусок колбасы. Никто девушек за это не осуждал, все так хотели есть, что ради возможности раздобыть себе хоть немного еды могли пойти на что угодно. Но все понимали и другое — у девушек не было выбора. Попробуй кто-нибудь из них не согласиться, ее мгновенно отправили бы в газовую камеру, то есть это было настоящее изнасилование. Я помню, что у одной такой в нашем госпитальном бараке был маленький ребенок; так капо за то, что ребенок заплакал, выбросил его наружу и убил.
Мы с мамой, поскольку лежали бок о бок, часами вспоминали счастливые дни жизни во Франкфурте до того, как нацисты захватили власть, и всех, кого мы потеряли: отца, дядю Бенно. Мы гадали, освободили ли русские Ковно достаточно быстро, чтобы успеть спасти из гетто родителей моей мамы и ее брата Якоба. А, кроме того, мама очень переживала за моего брата Манфреда, которого мы не видели с тех пор, как нацисты отправили нас в Штуттгоф. Куда они увезли его? Удалось ли ему уцелеть? Увидим ли мы его когда-нибудь снова?
Я изо всех сил старалась представить наше счастливое будущее. Я придумала безоблачную страну, которую назвала Земля Израиля, где мы будем жить в безопасности и комфорте. Я представляла себе, что мы будем там есть: великолепные фрукты и вкусные бублики с маслом. Но более всего я мечтала о чашке горячего шоколада.

Отзывы покупателей

К настоящему времени нет отзывов, Вы можете стать первым.
Поделись своими мыслями с другими посетителями: Написать отзыв

Добавить свой отзыв через Facebook

Подпишитесь на рассылку с новостями и скидками сейчас:  

 

nepokor2

Мы вас слушаем!

Мы вас слушаем!


Пожалуйста, не забывайте написать ваш емайл, если вы хотите получить от нас ответ.
Ваши предложения по улучшению магазина